Она мнила себя психологом, но менее щепетильные граждане назвали бы ее обыкновенной блядью. Что ж, психологом было мнить себя куда приятнее, и в некоторой мере это оправдывало тот факт, что у нее было трое мужчин. Один был мил и надежен, крепкое плечо, теплая рука, кошелек, похожий на разжиревшего мопса. Она любила этого человека, в трудные минуты опиралась на то самое плечо и надеялась когда-нибудь выйти за его владельца замуж. Со вторым все было не так просто. Она его тоже любила, страстно и безнадежно, такой извечной женской любовью, льнула, готова была и почку, и рубашку последнюю, и, умирая, произнести его имя. Но взаимности не получала, и плакалась по телефону подружкам: «И что я в нем нашла? И лицом не вышел, и характер отвратительный, и кобелина, а люблю, жить без него не могу!» Подруги тактично напоминали, что до этого десяток-другой лет она как-то все же без него… Но это было неубедительно. Ну, и был еще третий, но с тем все просто было. Тело Аполлона, лицо, скажем, Нарцисса, мужская сила и похоть Пана. У нее начинали течь слюни, как только они оказывались друг от друга на расстоянии пары метров. Вот как у собаки Павлова, натурально, - смотрит и течет, и не только слюнями. Сплошная физиология, на этом у них самые лучшие отношения и выстроились. Встретились – потрахались – разошлись. И никаких.

А с первым и со вторым, конечно, сложно было. Со вторым вообще так сложно было! Она и так, и эдак, все делала, чтобы ему угодить, полностью по его вкусу и слова поперек ни-ни, а он когда приласкает, а когда и пнет. Ну, да и такой люб, ох уж эта рабская бабская доля. Лишь бы был в жизни, не уходил, по глоточку впускал в губы дыхание. Она была его продолжением, по какой-то причине живущим самостоятельно.

А с первым… ну как сказать. Мужик он неплохой был, ревнивый в меру (про тех двух он, правда, не знал), щедрый, спокойный. Любил. Вот ей и приходилось исполнять другую женскую роль, - быть капризной, привередливой, непредсказуемой, загадочной, ласковой, строгой, нежной, разной, как хамелеон в калейдоскопе. Если хамелеона засунуть в большой калейдоскоп, он будет менять цвета, пока не сдохнет. Она надеялась выйти замуж прежде, чем ее постигнет та же печальная участь.

Конечно, за второго она вышла бы замуж со свистом, бросив все на свете! Но он не звал. Жаль, обидно, а ведь она бы ему и носки штопала, и борщи варила. Ребеночка родила бы. Не звал, и детей от нее не хотел, и борщей. Зато за третьего она совсем не хотела замуж. Ну абсолютно. Нет, если бы супружеская жизнь состояла только из ложа, то, конечно, третий бы дал фору и первому, и второму! Тогда – только третий! Но это спать с ним хорошо. А борщ ему варить как-то не вдохновляет. Даром, что это тело Аполлона надо подпитывать. Ну и что? Сожрет он борщ, да в койку потащит. Немного ума надо. Вот если варить борщ для второго – это же смотришь, как он ест, кажется, что не борщ это, а просто амброзия, когда его употребляет любимый человек, отправляет в черную пропасть меж тонкими потрескавшимися губами, желтоватые зубы перемалывают морковочку, бурачки, картошечку, мяско вареное, и все со сметанкой, затем - небритая костистая шея, кадык дернется при глотке, и полетела еда, облагороженная пастью Любимого, в желудок. Это же ух, а не что-то там! А для первого даже приятнее готовить. И нахваливает, и добавки просит, и вообще, как-то хорошо он сочетался с борщом, - сидит мужчина, Мужик с большой буквы, ест борщ. А потом встанет, хлопнет по заднице, скажет: «Мамочка, было очень вкусно!» и пойдет смотреть, скажем, футбол. Или полочки прилаживать в ванной. Ну, мужчина.

Дааа… если нужен в доме мужчина, то выходить замуж только за первого. Потому что второму она бы гвоздя не позволила забить, сама, сама, сама! Нет, она не была феминисткой, просто руки любимого человека за такой грубой работой… Он был музыкантом. Ну понятно, что ей проще этот гвоздь забить, и это не умаляло его мужественности, ничего противоестественного. Он же любимый человечек!

Хотя, с другой стороны, любовь-любовью, а по нежным пальчикам или, боже упаси, боже упаси, по наращенным ногтям молотком тоже не хочется. Так что только первого. Золотые руки! У третьего тоже, конечно, золотые, но не в том смысле. Руки у него годятся только на… хм, в общем, неважно. И этот… мужской орган у него тоже был в известной степени золотым, только потверже золота. Но, сами понимаете, гвозди им не позаколачиваешь. А гвозди это тоже часть жизни.

Ах… но жизнь ли это без него? Без второго, в смысле. Ну как же, без их разговоров, которые могли длиться часами, без его улыбки, его хрипловатого низкого голоса, без его ясных глаз… Нет уж, лучше без первого.

Хотя как сказать. А кто будет чинить все в ее квартире? И приносить цветы и шоколад (а она обожала шоколад)? А благодаря кому она будет чувствовать себя Королевой? Нет, нет, со вторым она себя королевой не чувствовала. А чувствовала, скорее, существом, чье сердце привязано на веревку, и второй может дергать его в любой момент, так, что оно вылазило через глотку, и рвало им, как прокисшим борщом… Нет, первый ей нужен. Может, он не так любим, как второй, но нужен, как глоток воды и кусок хлеба, так что лучше без третьего.

Ага, тоже смешно. Конечно, можно обойтись без третьего, да не вопрос, легко, их ничто не держит вместе, она относится вполне равнодушно к тому, что не видела его сто лет. Это если не видела. А если он тут, рядом, стоит, так призывно улыбаясь, если приближается к ней и самый воздух вокруг него наэлектризован, и, черт побери, как ему отказать? Да если бы он захотел отыметь ее на памятнике Ленину, что стоит на главной площади и служит ориентиром процентов для восьмидесяти всех встреч, что происходят в их городе, она бы не смогла сказать: «Нет». Если отказаться от третьего… другого такого мужчины в ее жизни уже не будет, так что сами отказывайтесь от третьего, ага. Третий – он потому и был третьим, что шел на сладкое.

 

А что, интересно, будет, если (читай: когда!) она выйдет замуж за первого? А второй будет ревновать или нет? Мм, как бы это было романтично, - она присылает ему приглашение на свою свадьбу… Нет. Лучше не так. Лучше просто, она стоит под венцом, в белом платье (пышное, корсет расшит ва-лан-сьенс-ким кружевом, шлейф два метра и платиновое колечко с бриллиантиком. И колье жемчужное на груди, и фата тоже расшита жемчугом, можно искусственным), да, так о чем речь? А, свадьба, вот, значит, она стоит, бледная, прекрасная, тоненькая свечка в руке, тоненькая талия в корсете, все гости-мужчины завидуют жениху, подружки давятся букетами от злости, с кем-то истерика при виде такой красоты, а они стоят, тетка-регистраторша зачитывает…

( - Ээ, - вмешался мозг. – Так свечка или загс? Ты уж определись.

- Иди ты, не мешай мечтать.

- Ну и дура.)

… зачитывает, значит, все, что положено, затем спрашивает у первого: «Согласны ли вы взять в жены?..» Он так, не помня себя от счастья, - «Конечно, да, да ешкин котец, да что ж, да я, да она, да никаких сомнений!» А она тогда у нее – «А вы согласны взять в мужья?» Она молчит, готовая сказать тихое, трепетное, скромное: «Да», как вдруг двери (загса? Церкви?) распахиваются и влетает второй, на белом… нет, лучше вороном жеребце

( - Ууй, как все запущено, - плюнул мозг)

и, подхватывая ее, сажает на круп лошади перед собой

( - Ну хоть соображалку-то включи – заметил мозг, - или на круп, или перед собой)

да, перед собой, на глазах у изумленной публики разворачивается и уносит ее в свой замок, нежно шепча: «Милая, только когда я узнал о твоей свадьбе, - нет, приглашение все-таки нужно будет послать, - я понял, как ты мне дорога. Мне страшно при мысли о том, что я мог потерять тебя навсегда!» И поцелуй на закате, поцелуй на закате, да…

Может, им с первым еще и подраться? Для пущего эпатажу. На шпагах, а? Но эту мысль пришлось с сожалением оставить, - во-первых, ни один из них, насколько она знала, фехтованием не занимался, во-вторых, первый мог уложить второго, пользуясь одним лишь эфесом, ну, и в-третьих рано или поздно кто-нибудь вызовет милицию, обоих заберут, и останется у нее только третий. А на нем, выражаясь фигурально, далеко не уедешь.

А что было бы, если бы ворвался третий? А уж на месте жениха первый или второй, не суть важно. Да нет, третий не ворвался бы. Если бы и ворвался, драться бы за нее не стал. Просто – задрал бы ей платье и повалил прямо на проходе, не посмотрев ни на алтарь, ни на тетку-регистраторшу, ни на гостей. Вот так бы… на глазах у всех… Ох, тьфу ты, черт, как же возбуждает эта мысль. Не надо третьего, не надо.

Пусть третий лучше любовником будет. Да, вот. А второму она скажет так: «Но я другому отдана, и буду век ему верна!» Чтобы он понял, что она все еще его любит, но теперь, как замужняя женщина, не может позволить себе лишнего. Теперь только чистое и платоническое, как старые друзья. Ну, разве что один-единственный поцелуй… И затем, оправляя помятое платье, она будет осознавать, что уже недостойна такого чудесного человека, как первый. А он и в самом деле чудесный. И ее любит. Так ведь и она его любит. А насчет второго он поймет, это страсть, которая сильнее ее. Она не в силах ее побороть, это какое-то наваждение! Ну, а что касается третьего, то это же просто... ну, если бы она сама себя удовлетворяла, то первый был бы не против, правда? Вот, и третий это... просто способ. Ничего личного, чистая физиология. Вот. А, чтобы было совсем спокойно, первому вообще ничего не нужно говорить про второго или третьего. И все будет хорошо, она в это верит, она хорошо знает своих мужчин и, может этого недостаточно, чтобы считаться психологом, но более чем хватает, чтобы быть счастливой.