Жила-была девочка-сиротинушка по имени Ксеня. И не было у нее во всем белом свете никого, кроме старого дедушки Филеня. Жили они в маленькой избушке посреди леса. Старый Филень возился в огороде, да изредка ему удавалось подстрелить зайца или утку, Ксеня, даром что маленькая, по хозяйству возилась, дедушке Филеню носки штопала, кормила кур да пса ихнего, Черного. Так – хорошо ли, плохо ли, - а жили. Ксеня росла, и Филень не мог нарадоваться на свою маленькую внучку. Она росла умной, хорошенькой, с голубыми светлыми глазами, с золотыми волосами, румяными щечками. «Красавица будет!» - радовался старик, глядя, как девочка бегает за бабочками и плетет венки. Вскормленная парным молочком, обещала она стать настоящей красавицей.
А вскорости обнаружилось, что есть у Ксени и свой талант, - копаясь на чердаке их избушки, нашла она старую-старую куклу, что принадлежала еще бабушке Филеня. Кукла была – красавица, беленькая, зеленоглазая, черноволосая, барышня настоящая. Только платьице на ней совсем истрепалось, кружевца оторвались. «Негоже такой красавице замарашкой ходить», - подумала Ксеня и, прижав куклу к груди, побежала к Филеню, аж упала и коленку расшибла, да не заплакала, так ей хотелось поскорее показать находку дедушке.
Повертел ее старик в руках и одобрил.
- Славная, - говорит, - кукла. Старинной работы, нынче таких уж не делают. Играй, да смотри, береги ее. Это ж какая память!
- Дедушка, - спросила Ксеня. – А ты можешь сделать для моей куклы платье? А то смотри, какая обтрепанная, как наш Черный после встречи с волками…
- Эвон, махнула, - засмеялся Филень, скручивая цигарку. – Куда уж дедушке куклам да платья делать. Посмотри, какие руки, хоть и сильные еще, да мозолистые, - избу бы сложил твоей красотке, а одежу шить не наше занятие…
Подумала Ксеня, - жалко ей было куклу, которую она, к слову сказать, Марфушей назвала, замерзнет, бедная, - да нашла лоскутков каких-то, иголку с ниткой и за дело! И, надо сказать, платье у нее такое вышло, что старый Филень когда увидел, тока крякнул.
- Ну, - говорит, - рукодельница, слов нет! Франтиха настоящая получилась…
И так они и жили – Ксеня и Марфушу обшивала, и себе платьица-кофточки делала, и даже старому Филеню такую жилетку вышила, что тот ее только по праздникам надевал – гордился. И ить ни выкроек никаких у Ксени не было, ни лекал али сантиметров, - старые ножницы портняжные, которыми Филень себе еще бороду подстригал, нитка да иголка. Дар, знать, Божий.
Ну, долго ли, коротко ли, а минуло Ксене 7 годков. И тут пришла к ним беда – опустилась на полянку возле их леса машина диковинная, на ей штуки диковинные, аки клевер и вертятся, вертятся. А Филень как раз в лесу был, с ружьишком бродил, да, заслышав странный шум, прибежал домой, - думал, с Ксеней что.
Глядь – а в избе бабенка сидит. Видная такая, на тубарете чуть умастилась, с Ксеней о чем-то говорит. Ну, Филень, стало быть в избу, шапчонку с головы.
- Здрасте-пожалуйте, - говорит. – Кто ж это нас посетил?
А бабенка ему и говорит:
- Я, знаете ли, из РОНО! Мы узнали, что у вас девочка живет, уже школьного возраста, вот мы и пришли, чтобы узнать о ней! Тем более, что вы живете в такой глуши… А, скажите, Филень Гаврилович, почему вы осуществляете опеку над девочкой? Где ее родители?
- Дак это, - смутился слегка Филень, - уж сколько лет его никто по батюшке не величал, - примерли давно…
- Как жаль. А права на опеку вам были переданы официально? А можно посмотреть какие-нибудь документы девочки? Все ли в порядке с медицинской картой? Детсад, ясли – посещались? Какие-либо дошкольные образовательные учреждения иного толка?
Филень только в голове почесал – и чевой-то бабенка эта хочет? Документы… Кажись, где-то была метрика Ксюхина, да рази все упомнишь? Им, в лесу, и без бумажек жить было хорошо. А бабенка-то все не угомонится, все какие-то разговоры ведет. Видно, Ксеню грамоте обучать хочет. Что ж, дело хорошое, грамота – она завсегда сгодится. Только жалко девчонку-то, вон, зажалась чего-то, Марфутку свою к груди прижала… И то – жили без школы, так и дальше бы жили?
- Даже не думайте, - пригрозила бабенка. – Если вы будете препятствовать посещению ребенком школы, мы на вас в суд подадим. На предмет лишения родительских прав.
Загнула, бесова дочь. А Ксеню в шпитательный, что ль?
- Да, мы передадим ее в приют. В общем, как я вижу, - она оглядела все оценивающе, - у вас низкий уровень доходов, так что мы выдадим девочке тетради, прописи, пластилин, талоны на питание и все необходимое в школе, за государственный счет. Будьте добры, снабдите ее хотя бы каким-нибудь рюкзаком. И проследите, чтобы оделась понаряднее, это ведь ее первый день в школе! 1-го сентября, я договорюсь, за девочкой пришлют автобус, как и за остальными нашими сельскими учениками. Это будет около семи утра, позаботьтесь, чтобы к этому времени девочка была уже собрана. – И она ущипнула Ксеню за щеку.
Завертелись «клевера» диковинной машины, и бабенка, отказавшись от щей и каши, поднялась на ней в небо и пропала. И черт бы с ней. Филень плюнул ей вслед и вернулся в избу, где по-прежнему жалась с куклой в угол Ксеня.
- Ии, внучка, - он ласково погладил насупившуюся девочку по щеке. – Грамоте знать будешь, неуж плохо? Глядишь, и старику свому на старости лет книжки читать будешь. А то я уже старенький, глазки болят. А так – зимой вот сядем, я на печь, ты на лавку, к свету поближе, будешь читать интересное, - хорошо!
- Ладно, деда, - мрачно ответила Ксеня. – Я пойду. Только Марфуша пойдет со мной, потому что ей будет грустно одной, и мне будет плохо без нее.
- И то, - обрадовался Филень, что внучка не стала упорствовать. – Покажешь ее другим детям, весело будет. А то, - прибавил он про себя, - может, забудет к тому времени эта баба про нас, и будем жить, как жили.

Но баба не забыла, и ровно в семь утра матерящийся водила протянул кашляющий черным дымом «ЛиАЗ» через ясную желто-зеленую, как нитка веселых бус, лесную тропинку. Залаял Черный на непрошеных гостей, вывел Филень зареванную ненаглядную внученьку к крыльцу. Сердце у него так и щемило.
Да делать нечего, и вот Ксеня, прижавшись носиком-пуговкой к грязному стеклу, смотрела ему вслед. Печально, как будто они расставались навсегда. «ЛиАЗ» покашлял еще и увез его маленькую куда-то далеко-далеко.
- Иэх, - плюнул Филень и принялся дрожащими руками скручивать себе цигарку. – Пропала бы она пропадом, эта грамота…
Черный понимающе смотрел на него.

К двум часам послышались знакомые тарахтящие звуки. Филень вскочил с лавки, где он фактически просидел весь день, ничего просто не мог делать, - дрова колол, - топор из рук выскакивал, картошку чистил, - та на пол падала, корове чуть рог воротами не отшиб. Все волновался, как там его внучка, - не обидят ли, приголубят ли?
Ксеня вышла из автобуса, - кроме нее, уже всех детей развезли по домам, - зареванная, волоча по земле холщовую сумку, в которой лежали новые прописи, которые ей выдали в школе, карандаши, ручки, альбом для рисования и прочие чудеса, и родная Марфуша, но не радовалась этому, как радовался бы любой другой ребенок на ее месте. Прошла мимо кинувшегося к ней Филеня, скрылась в избе, хлопнула дверью. Старик недоумевающе посмотрел ей вслед, - что ж такое случилось? В этот момент к нему подошел решивший промяться малость на свежем воздухе водила «ЛиАЗа».
- Бедное дите, - посмотрел и он вслед Ксене. – Детвора наша, и то сказать, нагловатая, задразнили ее… А ты, отец, что ль, тут и живешь все время?
- Да вот… - безучастно ответил Филень – сейчас его волновала только его внучка. – А то пройдем в избу, у меня малость самогончика для ради старости моей найдется, огурчиков там? – предложил он.
- Почему нет, - охотно согласился водила, и они пошли в избу.
Из беседы Филень узнал, что, когда автобус только отъехал от их избы, кто-то из детишек закричал на Ксеню «Дочь ведьмака!», потому, мол, что в лесу она живет, и все стали ее дразнить, а она не плакала, а только испуганно смотрела на них, и она не знала, как писать ручкой и фломастерами тоже, а потом, на завтрак в школьной столовой дали детишкам желе (Филень толком не понял, что это такое… что-то навроде холодца, выходит), и Ксеня его испугалась, решила, что из крови сделано, и по дороге домой ее тоже дразнили. А его, водителя, Ваней зовут, и у него на будущий год тоже двое пострелят пойдут в школу, и картошка нынче так себе, зато лук отборный…
Выпроводив водилу и нимало не беспокоясь, как тот, пьяненький, поведет автобус, Филень присел на кровать, где спала Ксеня. На худеньком личике ее видны были следы слез, в руках растрепанная Марфуша. Казалось, что и ее тоже дразнили, и теперь она не может заснуть, переживая в душе свежие обиды. Филень гладил внучку по голове и думал…

На следующее утро Ксеню пришлось силком усаживать в автобус. Она цеплялась за дедушку и нипочем не желала снова ехать в то ужасное место, где такие злые люди, и обижают ни за что, и ревела, и просилась остаться. Но Филеню накрепко в душу запали слова бабенки из РОНО насчет того, что у него могут отобрать Ксеню, потому он еле-еле уговорил внучку ехать, пошептав на ухо, что, мол, это они вчера только дразнились, а сегодня уже перебесились небось и нечего ей бояться… Ксеня не поверила, но села в автобус. Детвора, во всем унизительном наблюдательная, зажимала рты, а когда автобус отъехал, на девочку хлынул новый поток дразнилок, к которым прибавилась «трусиха», но не просто, а «сиди у деда в лапте, раз такая трусиха».
Филень уговаривал внучку не обращать на них внимания, но это мало помогало. И дразнилки в ответ, - детвора еще больше распалялась, встретив сопротивление, и были неугомонны. Так прошла неделя, Ксеня стала плохо спать по ночам, кричать, метаться, звать маму… А рази он, Филень, может заменить маму? И так не знал он, что делать, пока не случилась трагедия…

- Деда! Они разбили мою Марфушку! Мою кууууууклу! – Ксеня рыдала на груди Филеня, захлебывалась в истерике, была безутешно. – Этот… Димка… взял ее и разбил! Ни за чтооооо…
Филень обещал купить ей новую куклу, совал пряники и яблоки, даже, помолившись Богу, чтоб тот пощадил его радикулит, прошелся на руках перед внучкой, - все впустую. Она плакала, пока не уснула, и даже тогда продолжала тихонько всхлипывать. Чертыхаясь и насылая мор, чуму, глад и семь казней египетских на бабенку из РОНО, которая принесла им все эти несчастья, он взял свое старенькое ружьишко. Он знал, чем встретит автобус завтра.

Но, на счастье водителя и учеников, завтра и в воскресенье занятий не было. Да и Филень быстро одумался. Грех-то какой чуть на душу не взял… Но надо, надо было что-то делать. Ежели Ксеню в школу не пускать, дак эта бабенка отберет ее, а ежели отправлять, заморят там девчонку. Подумал он… вздохнул о Марфушке… и тут, ошалело посмотрев на Черного, сказал:
- Дак елки-моталки! Как это я, старый пень, раньше-то не подумал?
И все выходные он возился в сарайчике с какими-то чурками, поленьями, гыкая топором, дребезжа старенькой пилой, гулко болтая кистью в краске.

И в понедельник Ксеня, как ни в чем не бывало, пошла в школу. Другие ученики пытались ее дразнить, но она лишь смотрела на них таким холодным взором, не мигая, пристально, что им становилось не по себе. И с тех пор уж никто ее не трогал, и училась она – не так, чтоб очень хорошо, а все ж на «четверки» - до девятого класса.

А Ксеня так и осталась дома с дедом Филенем, и никто ее больше не дразнил. В школу-то Филень отправил сделанную им куклу – ну вылитую Ксеню. А оживить ее для старого ведьмака было делом и вовсе пустяковым. Правда, оживленная могла лишь говорить да запоминать какие-то действия или слова, а чувствовать и мыслить сама не могла почти… ну да это нам и не надобно было, правда?

Так они и жили, старый да малая. Ксеня росла, и стукнуло ей уж 18, как забрел в их места молодой охотник… наткнулся на их избу, попросил напиться, да, как Ксеню увидел, так и остался навсегда жить в той избушке. Филень их благословил, ему-то уже тяжко было вести хозяйство. И жили они долго-долго и счастливо-счастливо, Филень правнучат нянчил, Ксеня по дому, муж ейный за хозяина был. А куклу ту давно дятлы побили.