Алеша сидел, уронив голову на стол, и горько плакал. Слезы капали, капали из его зеленых глаз, падали на свежую рукопись, коробя белоснежные листы «Снежинки», классической офисной бумаги. Обычная серовато-желтая бумага обошлась бы гораздо дешевле, но Алексей никогда не экономил на сотрудниках. Они говорили, что на «Снежинке» им лучше пишется. Ради Бога, пользуйтесь, Леша со спокойной душой подписывал приказы, что подсовывал горбатый угодливый завхоз. И шариковые ручки улетали без счета, и по нуждам непроизводственным куча картриджей расходовалась, и незаметно расползались компьютерные колонки и мыши, и цифровые фотоаппараты на выходных кочевали по свадьбам. Алексей Андреевич понимал, что если волноваться по мелочам, то на главное не останется времени и сил. А главным было – чтобы его журналисты хорошо писали, чтобы ничто не отвлекало их, сердешных, ни в чем у них нужды не было. Но так упорно не получалось, и поэтому Алеша плакал в своем кабинете.

С работниками пера ему не везло. Они все, как на подбор, были полуграмотны, бестолковы, информацию добывать не умели… и это те, что получили журналистское образование. О них-то Леша как раз не беспокоился, будь в штате только они, он бы вышколил, выдрессировал, выпестовал, выточил бы из них приличных писак. Но в штате была чертова туча тех, кто пришел в журналистику «со стороны», из биологов, математиков, физиков, режиссеров, поэтов, спортсменов, рэкетсменов…… Все они были уверены, что в журналистике нет ничего сложного, «наливай да пей», что достаточно было иметь в школе «четверку» по русскому, и все у них получится, так что работать нужно будет мало, а получать – хорошо, да еще и заводить нужные знакомства. Все само собой, легко и непринужденно. Алексей Андреевич страдал. Он поувольнял, кого мог, а остальные-то, остальные были чьими-то детьми, братьями-сестрами, женами и мужьями, свояками, просто хорошими друзьями! И он, будучи редактором, фактически главным лицом газеты, был вынужден их терпеть, хотя больше всего ему хотелось взять хар-рошую дубину и гнать, гнать, гнать этих его мучителей, этих вандалов, этих профанов, пляшущих на могилах Виноградова и Розенталя, этих гнид на теле журналистики!.. Гнать по мраморной лестнице (здание офиса сдал по более низкой цене могущественный отец его, Алешиного, заместителя, 30-летнего балбеса, тупого, неуклюжего, вечно путающего Иран с Ираком и однажды написавшего, что Кот д’Ивуар – это такая особая порода кошек!), гнать по коридорам, чтобы только каблучки стучали (секретарши Олечка и Светочка, эти крашенные дуры, которые не могли уяснить себе, что газета называется не «Городские вести», а «Городской вестник», о, боги, боги, неужели это так сложно?), гнать, пропихивая ногой через двери, если застрянут (застрянет, конечно, Арина. Одна из немногих с журналистским образованием, не в меру толстая, старательная и активная девица. Она бралась за всякую работу, писала на темы, в которых разбиралась не лучше, чем слон – в резиновых сапогах, и создавала самое невыгодное впечатление о газете у тех, кого интервьюировала. Но она тоже работала по протекции, и все, что мог сделать Алексей Андреевич, - посадить ее, чтобы копалась в Интернете, выискивала новости и забавные «приколы» для развлекательной полосы). Гнать их, гей, ату!.. Но сие было положительно невозможно, и Алеше только и оставалось сидеть по ночам, готовить самому подборку материалов, что-то верстать, править и переписывать материалы, потому что и ответственный секретарь, и корректоры, и верстальщики, мать их так, все работали по протекции!
Алеша всерьез подумывал, если не сменить работу, то переименовать газету в «Приют для слабоумных».
Но сделать второе он не мог по понятным причинам, а первое… первое тоже не мог. Он любил свою газету, это было его детище. Когда-то, еще студентом, ему предложили поработать редактором, да не просто, а сразу главным, пообещав хороший оклад и прочие приятности. И звучало как – Алексей Андреевич Бочаров, главный редактор «Городского вестника»! На самом деле оказалось, что газета эта чахла, как мягкий гриб, в сыром полуподвальном помещении, куда нельзя было попасть без дозволения вахтера, старенькой бабули в синем платке (по совместительству, кстати, корректора), и где было лишь два компьютера, да принтер, да сканер, да пленочный Nikon, да пара печатей, да верстальщик, молодой парень, целыми днями в ожидании хоть какого-нибудь начальства пьющий пиво и играющий в World Of War Craft. И приуныл наш студент, тогда еще просто Леха, и подвернул ногу на осклизлых ступенях, ведущих в тот полуподвал.

С тех пор прошло ни много, ни мало, 9 лет. «Городской вестник» стал одним из наиболее уважаемых изданий города, тираж – 30 тысяч экземпляров, очень неплохо, не «Таймс», конечно, но и не плевок в океан, к мнению издания прислушивались, его журналистов уважали. Лет восемь, ага. Потом, в один премерзкий день, школьный друг Алексея Андреевича позвонил ему, посетовал на то, что вот, работы нет, никому сейчас филологи не нужны, а пацаны-то растут, им надо одежка, учебники, какие-никакие игрушки, ты же понимаешь, старик, так вот, жена работает в школе, платят там сам знаешь, копейки, и не мог бы ты…
Леша мог. Да, он сам положил начало этой порочной практике! Он раскаивался! Жена друга, женщина, в общем, неплохая, но как журналист... ей бы в магистратуру, изучать «Постмодернистские черты в интертекстуальности газетных текстов», а не про живых людей писать. Но ведь и на этом можно было остановиться, да. Однако объявился человек, который обещал поставлять эту чертову «Снежинку» с хорошей скидкой, если его дочь примут на работу, девочка очень талантливая, мечтает быть журналистом, на экзаменах, увы, провалилась, поднабраться опыта, такой человек, как Вы, разумеется, обучит, поможет, подскажет, как встать на стезю, научиться держать перо в руках… И еще тысячи ненужных слов. Он взял и девочку, и пошло-поехало. Мало-помалу ушли действительно хорошие журналисты, которым было противно находиться в этом болоте, и Алексей Андреевич уже в одиночку волок на себе всю газету. Он пытался как-то бороться, лишал премий за ошибки, ругал, убеждал и прорабатывал… впустую. Он научился писать в разных стилях, и как молодой горячий правдоруб, борец за справедливость, и как циничный, все повидавший мужчина, и как наивная романтичная девушка, и как умная, рассудительная женщина, и как брюзгливый пенсионер… Он устал. Но, если бы он ушел, газета бы мгновенно пошла на дно.

Алеша поплакал еще, от слез растекся заголовок рекламного материала: «Девушки, которые распускаются весной», - недалекий автор имел в виду аналогию с бутонами прекрасных цветов, а не поведение, но… но… - затем достал из сейфа бутылку водки, махнул две рюмки подряд, запил томатным соком из пакета и собственными слезами, упал лицом на стол и уснул. Звонили телефоны, стучалась в дверь Светочка, пейджер на столе прыгал, как веселая лягушка, и на экране компьютера мигали сообщения из icq, но ничто не могло потревожить этот сладкий сон…

Проснулся он уже в собственной квартире. Скучной, захламленной холостяцкой квартире. Глянул на часы – 7.02, пора вставать. Сделал себе кофе, плотно, основательно позавтракал, как и полагается мужчине, у которого впереди тяжелый рабочий день, оделся и вышел из дому, прихватив портфель с бумагами. День планировался тяжелый, сегодня в номер должно было пойти выступление Президента перед народом, и Саша Гвоздецкий должен был привезти из колхоза «Солнцевского» материал о посевной, а это значит, надо будет перезванивать туда и уточнять все данные, вплоть до фамилии председателя (еще один гвоздь в крышку гроба репутации, да-да), и еще много чего.
Автомобиль, как назло, находился сейчас в автосервисе, а такси нигде не было видно. Но Алексей Андреевич не чурался демократии, и направился к автобусной остановке, благо, до работы было недалеко. Народ на остановке, правда, не был растроган таким проявлением полного равноправия, видя в редакторе лишнее тело на небольшом пространстве, - так, вероятно, во времена репрессий заключенные, сидевшие в миниатюрных камерах, смотрели на новоприбывших, которым тоже требовалось место. Впрочем, Алексей Андреевич и сам уже был не рад, в толпе он заметил Арину… и она его тоже заметила, и с выражением дружелюбного почтения на лице, сметая бюстом потенциальных пассажиров, направилась к нему.
- Здравствуйте, Алексей Андреевич! – начала бодро она. – Я как раз хотела предложить вам тему… такая интересная тема… у нас, оказывается, есть такое предприятие, которое изготовляет презервативы, так вот, им исполняется пять лет, надо про это написать…
Тема в самом деле была неплохая, может, чуть «желтоватая», но интересная. Много ли жителей знает, что рядом с ними есть такое вот производство? Но поручать это дело Арине… немыслимо. Она, что не исковеркает, тому надаст особый пошлый смысл, просмакует каждую двусмысленность… а вроде приличная девушка! Только как бы ей это объяснить…
Подошел автобус, и люди атаковали его, как муравьи мертвую гадюку. Алексей Андреевич интеллигентно пропускал всех, втайне надеясь, что толпа разделит его и Арину, когда же понял, что сам он уже не влезет, то спокойно подошел к двери в кабину водителя.
- Извините, пожалуйста, - постучался он, водитель открыл, и.. Ба! Да это ж Петька Лесухин, который год назад у него работал, слава Богу, не журналистом и не стильредактором, а водителем. Потом ушел, но Алексей Андреевич сохранил о нем теплые воспоминания. Петька не пытался писать.
- Петро, здорово! – пожал он руку водителю. – Можно у тебя тут уместиться, а то, сам видишь, в салон не влезть, а на работу надо…
- А что так, Алексей Андреич, куда машину-то девали? – спросил Петька, охотно принимая у себя бывшего начальника.
- Да вот, в сервис отогнал, движок что-то барахлит, - пожаловался редактор. – А такси нет, все разъехались куда-то…
- И то, в это время они редко бывают, - подтвердил Петька, закрывая двери. – Ну, как там ваша газета? Я теперь уже ее и не читаю почти…

И трудно сказать, что случилось в этот момент. То ли автобус попал в поле неблагоприятной энергии, то ли при слове газета собрание журналистов в гололве Алексей Андреевича болезненно застонало, но он резким движением столкнул Петьку с водительского сиденья в узкую щелку у стены, водрузился на кресло и сам повел автобус, пошедший было юзом.
- Алексе… - вякнул было Петька, но редактор молча ударил его по голове своей твердой папкой, и Петька отрубился.

Вел автобус Алексей Андреевич очень плохо, на остановках не тормозил, подрезал офигевшие от такого положения вещей автомобили, показывал «факи» водителям грузовиков. Пассажиры возмущенно вопили… до тех пор, пока редактор, услышав, что у него звонит сотовый, не отпустил руль, и, свободный, непокорный, автобус не врезался в столб.
Прибывшая на место милиция обнаружила лишь водителя, лежавшего без сознания возле сиденья, дверь в его кабину была открыта. Санитары укладывали на носилки нескольких серьезно пострадавших, в том числе и Арину со сломанной рукой. Алексей Андреевич бродил в толпе и возмущался со всеми. Увидев носилки с Ариной, он подбежал к ней и негромко, но очень четко произнес: «Теперь ты понимаешь, что бывает с людьми, которые берутся за то, чего делать не умеют?» Но слышала ли его Арина, он не знал.
- Простите, - встревоженно обратился редактор к санитарам, - могу ли я проводить эту девушку в больницу? Понимаете, я главный редактор «Городского вестника», она у меня работает и я просто обязан…
Санитарам это не слишком понравилось, но все-таки главный редактор, а не хуй с горы, и они дали добро.

Доехали до больницы. Алеша встревоженно бежал за носилками по больнице, а затем, улучив момент, юркнул в боковой коридор. В этой больнице работала Тамара Ожегова, которая когда-то сотрудничала с их газетой. По специальности хирург, она почему-то писала восторженные статьи о пользе гомеопатии, лечения травами. На робкие опасения Бочарова она отмахивалась тем, что, дескать, специальность это одно, а то, что, как врач, она разбирается ВО ВСЕХ аспектах медицины, это уже совсем другое. Тамара Иосифовна была пожилой, довольно интеллигентной женщиной, Алексею Андреевичу было как-то неловко ее обижать. То есть было неловко, до тех пор, пока не вышла статья о пользе «красавки белладонны». Статья казалась вполне безобидной, пока Алеша не заглянул в справочник по растениям и не увидел, что это очень ядовитое растение, которое следует принимать в дозах именно гомеопатических, то есть малых (о чем в статье не было ни слова). Но тираж был уже распродан, и редактор трясся с месяц, ожидая возмущенных звонков, а то и судебных исков. Вроде бы обошлось, тьфу-тьфу-тьфу, однако от дальнейшего сотрудничества пришлось категорически отказаться.
И вот Алексей Андреевич бежал, сотрясаемый какой-то сладкой дрожью, распахивая двери кабинетов, не глядя на светящиеся надписи: «Не входить!», заглядывал, убеждался, что Тамары Иосифовны нет и мчался дальше, матом сопровождаемый.
Но вот удача – в стоматологическом кабинете, в марлевой повязке, склонясь над больным с испуганными глазами, сидела ОНА. Алеша сердцем почувствовал, что это она. Бог мой, так Тамара Иосифовна даже не хирург! Стоматолог, дантист, зубной врач! А почему бы нет, начальница отдела кадров, что оформляла с ней договор, - любовница кого-то там, Алексей не мог вспомнить, кого именно, бабища, у которой в голове только прически да косметика, такой что хирург, что стоматолог, все едино!
Тамара Иосифовна с неудовольствием посмотрела на него, затем узнала и даже попыталась улыбнуться, стянув повязку.
- Алексей, Боже, сколько лет, сколько зим, однако вы видите, я сейчас занята, у меня пациент…
- А ну, дай сюда, дура старая! – он выхватил сверло у нее из рук.
- Вы что, с ума сошли??? Что вы делаете??? – она попыталась сверло отобрать.
- Что, что! Лечить буду! Пациента!
- Ненормальный! Да вы понятия не имеете, как!
- А я ЖУРНАЛИСТ, - с издевкой произнес редактор, сжимая сверло в кулаке. – И разбираюсь ВО ВСЕХ областях жизни!
От жуткой и, несомненно, болезненной смерти несчастного пациента спасли только его здоровые ноги. Он соскочил с кресла и убежал в коридор. Алеша же, все еще сжимая в руках сверло, оскалясь, попятился назад, задел столик с какими-то баночками и пузырьками, те посыпались на пол. Помещение заполнилось каким-то удушливым ароматом, у Алексея Андреевича подкосились ноги, закружилась голова, и он упал…

… Очнулся он, как ни странно, ни в отделении милиции, ни в палате для буйных местной психиатрической клиники, а в небольшом, хорошо знакомом ему ресторанчике. Столик был накрыт на одного, перед редактором лежало раскрытое меню, и к нему уже спешил, улыбаясь во все 40 золотых зубов, владелец, - маленького росточка темпераментный грузин с поразительным именем Мойша. Почему его так звали, никто не знал, Мойша никому не рассказывала, а предпочитал, чтобы его называли Ашот. И с ним Алексей Андреевич тоже работал. Ох, если это можно назвать работой. Ашот давал у них в газете рекламу, честно платил за нее и при этом устраивал для сотрудников банкеты и прочие торжества. И все бы ничего, если бы Мойша-Ашот не стремился сам писать эти рекламные тексты! Те, что готовили сотрудники, казались ему слишком скучными, бледными и совершенно не передающими всю прелесть посещения его ресторана. Из-под его же пера входила «Тысяча и одна ночь», со стилем и грамотностью пятиклассника. Впрочем, и с текстами можно было смириться, в конце концов, за содержание рекламы-то газета ответственности не несла. Но к каждому материалу прикладывался рецепт какого-нибудь экзотического блюда. И вот тут-то и были возмущенные звонки. До исков пока, слава Богу, не доходило. В чем была загадка, непонятно, но почему-то те блюда, которые в ресторане были действительно вкусны, милые, бестолковые читатели умудрялись испоганить до последней степени. А потом звонили и возмущались: «Да как же это так, да я, да вот, что ж такое, столько продуктов потрачено впустую…» Но убрать рецепты – значило обидеть Мойшу-Ашота, не убрать – потравить читателей, которых и так не становилось больше. Сцилла и Харибда Алексея Андреевича!
- Дарагой, как я тэбе рад! - с подчеркнутым акцентом, стремясь «замазать» Мойшу, провозгласил Ашот. – Прагаладался, дарагой, сейчас гостя пакормим, чего желаешь?
План созрел мгновенно.
- Да я, собственно, не поесть, - отказался Алеша, и тут же последовал поток возмущения:
- Вах, абидэть меня хочишь, да? Гость пришел, гостя угастить нада, не абижай, да?..
- Да нет, Ашот, я тут по делу… - редактор поманил собеседника пальцем и тот наклонился, чтобы лучше слышать.
- Я тут намедни такой рецепт нашел, пальчики оближешь! По секрету мне рассказали, но мне-то он зачем, я и готовить не умею, и жены нет, учить некого, а вот тебе, подумал, пригодится…
Маленькие глазки полугрузина радостно заблестели. Ресторан был для него не только средством получения денег, он искренне любил кухню, сам стоял у плиты, когда готовились особо сложные блюда, и старался, чтобы посетители действительно были довольны едой. И рецепты к рекламе прилагал из самых лучших побуждений, не подозревая, что из этого получается.
Вот и сейчас, услышав о новом рецепте, он поволок редактора в святая святых, на кухню:
- Нэт, там разгаваривать нэ нада, да, там слушать могут, а тут харашо, да?
- Так вот, - продолжил редактор, с любопытством оглядываясь, - он еще никогда не был на кухне ресторана, - есть, в общем, блюдо… я его сейчас сам приготовлю, а ты посмотришь и сам поймешь, ладно? А то рецепт передавать я не могу, а так выйдет, будто ты сам подсмотрел, хорошо?
Ашот замотал руками: «Вах, дарагой, ну а чем речь, да?»
И Алексей Андреевич начал творить. Владелец ресторана наблюдал сначала с живым любопытством, потом с недоумением, потом с тревогой. Редактор хватал какие-то банки, какие-то куски, колбаса, копченая рыба, яблоки, сыр, сырой рис… ломал, крошил, ссыпал, перемешивал, добавлял, но ни разу не попробовал. И если сначала это действительно было похоже на работу вдохновленного повара, то потом стало какой-то шизофренией, и Мойша-Ашот уже нащупывал в кармане мобильник на предмет дозвона в уже упоминавшуюся местную психиаторическую клинику. Апофеозом стало то, что Алеша залил все, что было в миске, противным рапсовым маслом и с гордым видом поставил перед Ашотом.
- Ешь!
Тот был так поражен, что, глядя в сияющие глаза редактора послушно взял протянутую ложку, зачерпнул мерзкого месива, положил в рот… И лишь тогда, очнувшись, начал отплевываться.
- Ти што, самашечший, да? Атравить решил? Что такое, Алексей, мне врача визывать, да? Слюшай, это нельзя есть, да?
И Алексей Андреевич заорал:
- Ах ты сука! Я печатаю то, что ты пишешь, ТАК ЖРИ, ТО, ЧТО Я ГОТОВЛЮ!
Ашот, оробев, зачерпнул вторую ложку…

А Алексей Андреевич проснулся от собственного крика. Вздохнув, он понял, что это был всего лишь сладкий сон. В здании было тихо-тихо, за окном сияли бледные звездочки, все разошлись по домам, наверное, оставался лишь охранник, но его тревожить не хочется, тип, разумеется, работающий по протекции, был в Афгане, нервный, здоровый, такого увольнять будешь, а он пристрелит тебя, да еще полдюжины сотрудников и сам застрелится, но нам-то уже от этого легче не будет, правда? И, решив не будить лихо в прямом смысле этого слова, он тяпнул еще водочки и снова уснул.

… А сон все продолжался. И в нем Алексей Андреевич рассказывал несмешные шутки их юмористу (человек уже пять лет на пенсии, а верит еще, что может остро и злободневно шутить!) и требовал за это денег; шил платье для девицы, которая пыталась заведовать рубрикой моды, однако неизменно скатывалась на: «И тут такая рюшечка, а сбоку карманчик, но мне, к сожалению, не идет», платье получалось плохое, но он заставлял ее носить его, не снимая; и, как финал безумия, играл в одной команде с Константином Грачевым, их спортивным обозревателем, человек раньше серьезно занимался футболом, из-за травмы вынужден был покинуть спорт и с тех пор дышал к нему такой ненавистью, что Алеша не мог читать его обзоры без сигарет и спиртного. Алексей Андреевич забивает один гол, второй, третий… и все в свои ворота, болельщики кричат, больльщики возмущаются, а на трибунах – и Тамара Иосифовна, и Арина, и Мойша-Ашот, и девочка, купленная за «Снежинку», и друг с женой-филологом, и все, все его неудачливые журналисты. Все кричат, возмущаются, а он вдруг становится выше, выше ростом, и голос его громок и покрывает весь шум, и говорит он, и все его слушают:
- Друзья мои! – говорит Алексей Андреевич. – Вы все видели, что я плохой футболист! Я не умею играть, я не знаю, как вести себя на поле, как пасовать, как забивать штрафной. Но я и не пытаюсь зарабатывать этим себе на жизнь! А посмотрите на этого человека, - широкий жест в сторону понурившегося Грачева, - он не умеет писать, все его статьи дышат ненавистью и дилетантством! Как и ваши, - жест на трибуны, - но вы все равно хотите быть журналистами! Друзья! Давайте заниматься каждый своим делом, и насколько лучше нам станет жить!

И трибуны умолкают в благоговении.

Алексей Андреевич просыпается окончательно. В редакции начался рабочий день, звонят телефоны, а у него затекла шея. Неудобно спать на столе. Он смотрит на себя в зеркало, лицо помятое, уставшее, синяки под глазами, ну да черт с ним. Пытается оправить жеваный галстук… машет безнадежно рукой, открывает дверь… и наступает на гору каких-то бумажек. С любопытством поднимает, читает, - и не верит своим глазам: это все заявления об уходе. От Тамары Иосифовны, от Грачева, от девицы, которая пыталась заведовать рубрикой моды, от всех, от всех…
И каждый причиной подачи заявления поставил: «Убедительно!»

Алексей Андреевич улыбается. За такое грех не выпить! Он тянется к сейфу, открывает дверцу… и захлопывает ее. Ему это уже ни к чему.

Алексей Андреевич совершенно счастлив.