Когда кресло полетело, я мирно сидела в нем, уплетая шоколадное мороженое с сиропом. Не успев ни испугаться, ни удивиться, только выронила чавкнувшую стеклянную розетку на ковер, а кресло уже медленно и осторожно выбиралось на балкон, придерживая подлокотниками норовившую закрыться дверь. Честно говоря, я была уверена, что оно не сможет протиснуться сквозь узенький дверной проем (сама туда, признаться, с трудом пролажу!), не зацепившись за кровоточащий крошками бетона порог или потрескавшийся от солнца и старости косяк. Но вот чудо: кресло просто съежилось, сжав меня в уютных, хотя и несколько душных объятиях, и величественно выплыло на мой типично перестроечный балкон, узенький, заваленный всякой рухлядью. Крутанувшись туда-сюда пару раз, взбесившаяся мебель приняла какое-то решение и взмыла вверх, поднявшись над крышей моей пятиэтажки.
Слегка ржавым листьям железа на ней пикантный оттенок придавало заходящее солнце. В иное время я бы, несомненно, оценила это великолепнейшее сочетание цветов и оттенков, но теперь, сидя в драных джинсах и майке, с облизанной ложкой в немного липких пальцах, в ставшем неуправляемом кресле, я почувствовала себя обидно униженной и одураченной.
-- А ну, быстро домой! – строго приказала я. – Что это на тебя нашло? Что это за пьяные выходки? Неужели так подействовал ликер, который вчера на тебя пролил Ильюха?
Кресло дурашливо захихикало пружинами. Затем, заприметив летящую по своим делам парочку ворон, рвануло к ним.
-- Вот блин, -- выпалила я, роняя ложку.
Пролетев пару метров, кресло вновь остановилось. Задумалось.
-- Видишь, -- упрекнула я. – Ты само не знаешь, чего хочешь. Полетели лучше домой!
Кресло откинулось так, что я почувствовала себя как на приеме у неопытного дантиста. Это было сделано для того, чтобы я не попыталась встать (спасибо, кресло, родное, оценило умственные способности хозяйки!) И мы полетели в неизвестном направлении…

Когда мне удалось сесть более-менее не в раскорячку, мы уже были над старым парком. В эту пору года он более всего напоминал дивную коллекцию антиквариата: старое, потемневшее от времени золото, пыльные, но выполненные в ярких и сочных тонах полотна, тяжелые рамы из дорогого дерева с облупившейся позолотой, старинные монеты, потускневшие драгоценные камни, бронзовые статуэтки… Октябрь был роскошен. Свежий с горчинкой осенью воздух согревал душу…
… Но не тело. Уже минут через пятнадцать после нашего вылета я почувствовала, что замерзаю. Извлекла из кармана уже давно лежавшую там бандану, повязала голову; затем попыталась укутать шею; переместила на плечи и, наконец, смирившись, вернула назад в карман.
Вечерело, и народу на улице становилось все меньше. Несмотря на это, я была крайне удивлена и даже немного обижена, что на нас не обращают внимания – как будто здесь с завидным постоянством пролетают десятки кресел с хорошенькими девушками в них.
А кресло тем временем уносило меня подальше от дома. Надежда на то, что оно… ну, просто решило прогуляться, таяла, как шоколадное мороженое на полу брошенной квартиры. Но я все же в последний раз попыталась договориться по-хорошему.
-- Эй! Ну, может, все-таки вернемся?
Если бы у кресла была голова, оно непременно замотало бы ей. А так – упрямо сжалось и просто продолжило путь. Я все поняла и расстроилась.
В кармане обнаружилась старая карамелька. С горя пришлось съесть ее.
Водянистость осеннего неба становилась все относительнее. Краски сгущались в прямом смысле слова и сумерках. Неторопливо, разминаясь, одна за другой загорались звезды.
Было очень холодно, но красиво. Мы летели над какой-то водой (чем больше мы удалялись от дома, тем меньше я узнавала места), черной и волнистой, в которой отражались золотистые смешинки невидимых фонарей. Воды постепенно становилось все больше, фонари вытеснял естественный, хотя и скудный свет звезд.
Затем навстречу нам стали попадаться люди…

Первым был интеллигентного вида длинный молодой человек. Он летел, держась за сигарету, которую одновременно умудрялся курить. Серые чуть расклешенные джинсы, красный свитер с синими рукавами, волосы до плеч, полная отрешенность и, как я успела разглядеть, некрасиво прищурившись, шрамы от лезвий и ожоги на руках. Мы поравнялись, он приветливо кивнул мне и скрылся во тьме. Только запах одеколона остался.
Затем верхом на пуфике пролетела маленькая полная девушка, видимо, отчаянно пытавшаяся догнать того молодого человека. Она била воздух коротенькими ножками, пытаясь заставить свой транспорт двигаться быстрее, и вообще была похожа на девочку на пони. Я хмыкнула, и она с тревогой и неприязнью посмотрела на меня. Подлетев, спросила: «А Леша уже там?» и, не дожидаясь ответа, «помчалась» дальше. Я только засмеялась.
И тут… Вдалеке показалось что-то… от чего мне стало не то что не до смеха…. Мне стало дико, дико, ДИКО страшно! Я не могла даже заорать и только вжалась в спинку кресла – словно оно могло меня защитить…
Перед нами были Глаза. Ярко горящие во тьме… это был взгляд оборотня или вампира. И кроме него – не было ничего.
Полыхая дьявольским пламенем, они подлетали все ближе… Ближе… И ближе…
И только когда они оказались совсем рядом, я поняла, как все же стемнело.
Контактные линзы со спецэффектами для дискотек – а это были именно они – одновременно служили своей владелице, тинейджерке с розовыми африканскими косицами и в блестках, и средством передвижения.
-- Сигареты не будет? – хрипло спросили страшные Глаза. Я, нервно хихикнув, мотнула патлами и принялась размышлять: каково это – летать на контактных линзах?
Кресло вдруг начало падать, да так резко, что я чуть не выпала. Затем, видимо сообразив, что переборщило, выровнялось и стало спускаться чуть более плавно, но так же быстро. Мчащийся навстречу ветер швырнул в лицо охапку мокрых, сладко пахнущих листьев. Несмотря на холод, это было очень приятно. Откуда ни возьмись, в голове появились все мои странные мысли и желания: полетать на дельтаплане; написать роман; пожить в одиночестве на берегу озера… провести ночь с незнакомцем… обвенчаться с вампиром в церкви… Это уже подсознание пошло… Стать – Боже ты мой! – белой богиней для какого-нибудь племени… Вскрыть вены… Умереть… Умереть…

…Плеск воды под ногами вырвал меня из этого потока чистого бреда. Черная металлическая вода («Стикс», -- подумалось почему-то) ничего не отражала. Пахло морем, остро и безумно. Я наклонилась, чтобы зачерпнуть немного, но кресло тут же рвануло вверх, как бы давая понять, что делать этого ни в коем случае нельзя.
-- Ладно-ладно, -- пробурчала я немного разочарованно. Кресло нежно сжало меня и вновь спустилось.
Я почувствовала, что глаза мои сверкают почище тех «дискотечных» линз. Ночь… Море… это действовало на меня возбуждающе, над черной водой понеслась фальшивящая в каждой своей ноте «Просвистела» в моем исполнении. Я вскочила на сиденье, и прыгала, и орала, как сумасшедшая. Кресло, не поднимаясь, прибавило скорости. Это была наша ночь!
-- Ты будешь вечно со мной! Ты будешь вечно со мной! Ты будешь вечно! Со мной! Ей-е-ие! Со мноооооооой! – сменилась «Просвистела» «Метелью». Мои вопли разбудили чаек, и они принялись носиться над водой, вереща не хуже меня. Йо-хоу!
Рядом внезапно что-то гулко булькнуло, и я от неожиданности заткнулась и чуть было не села мимо кресла, которое дернулось, подталкивая меня в сторону булькнувшего: лови, мол! Но что это было, я так разглядеть и не успела, так как оно шлепнулось назад в море. И накатило такое чувство горечи и обиды, что я резко, чтобы кресло не успело сориентироваться, перегнулась через подлокотник и, погрузив руку по локоть в странную воду, буквально в последний момент ухватила ЭТО ногтями.
ЭТИМ оказалась розовая двустворчатая ракушка, красиво светящаяся изнутри.
Ненавижу розовый.
Но эта ракушка была прекраснейшим творением природа на земле.
Я зажала ее в кулак и глянула на руку, которая искупалась… Она тоже стала абсолютно черной! Черной, переливающейся, как нефть или черный жемчуг.
Кресло проскрипело что-то вроде: «Я же предупреждало!»
А я была в полном восторге! Это было изумительно, словно перчатка на одной руке! Еще бы добиться симметрии…
Кресло взлетело на прежнюю высоту и больше не спускалось.
Следующий летатель появился почти сразу. Был он лыс, небрит и облачен в симпатичную полосатую пижаму. Держался за пульт от телевизора, переключая одновременно программы. Нас он даже и не заметил, но это было и ни к чему…
А затем – странные, такие знакомые звуки… Рев, визг, грохот… неужели и ОНИ здесь? Я впилась ногтями в ладони. “I, I still recall the first full moon of May”… Поправила волосы, нервно и торопливо готовясь ко Встрече… “I thank God for the suffering!!!” приглушил звук пропеллера. И я со всей силы трахнула кулаком по сиденью от разочарования. Вцепившись в магнитофон, у которого вместо антенны был забавный розовый пропеллер в форме цветка, летела компания металлистов, черной кожаной гроздью свисавшая с несчастного маленького аппарата. Завидев меня, они хором заорали: «Хэви рулез форева!» Я вяло показала «козу» в знак приветствия. Металлисты были в восторге. Они заорали, замахали руками, а один даже сорвался и упал в море. Я без сожаления проводила его взглядом. Да ничего с ним и не случилось – вынырнул, абсолютно черный, как терминатор, и вновь уцепился за своих собратьев. “Better to reign in Hell!!!” – и они исчезли.
Волны начали подниматься все выше. Я даже представить себе не могла, насколько они высоки, пока не сверкнула молния. Черные водопады окружили нас… Но что странно – пока я, трясясь, сжавшись в комок, закрыла глаза и заткнула уши, кресло, с совсем не присущем мебели бесстрашием, маневрировало между ними. Было такое чувство, что оно проделывает это не впервой. И я слегка успокоилась и всецело положилась на него. Пошел дождь – настоящий тропический ливень, из невидимых туч изливалась вода, смешиваясь с волнами, бурлила, шипела, булькала… Среди этого мракобесия я с трудом смогла разглядеть при свете молний девушку в черном плаще, которая, светясь, точно огни святого Эльма, пролетела мимо нас, помахивая крыльями, потрепанными, грязными, на одном – рваный шрам. Руки в карманах, драный клеш, спутанные волосы, разбитые очки… Она мне, право же, кого-то напоминала…
Ах, да, это же я.
Как только я поняла это, дождь закончился. Обернулась, проводила ее взглядом – пока она не стала черной блестящей точкой и не пропала.
Начало светать. Небо прояснилось, разбавив свой агат фиолетовым, затем – синим, зеленым, розовым, оранжевым! Море отражало в себе все эти цвета, и я на миг почувствовала себя ведьмой, сжигаемой на костре. Пока не пролетела передо мной чайка – обычная чайка, без черепа в лапах или кубика Рубика на шее. Вода что-то тихо шептала нам, успокаиваясь, и впервые за последние несколько лет мне расхотелось умирать…
На горизонте появилось что-то большое, странной формы. Я не удивилась, ни испугалась, я молча ждала, пока оно приблизится.
И оно, видит Бог, оно приблизилось.
На огромном кожаном диване сидел с гитарой широкоплечий длинноволосый ангел. Единственный, с кем мы могли понять друг друга. Он взглянул на меня и замер. Взъерошил волосы. Отложил гитару. Затем вновь пригладил прическу и уцепился за струны, словно за чьи-то пальцы, все нервно и невпопад. Я смотрела на него с любопытством.
Если бы мы встретились на концерте или в библиотеке, вряд ли познакомились бы. А сейчас он просто протянул руки, словно собираясь поймать меня. Нас разделяли миллиметры.
-- Иди ко мне! – позвал он.
-- А кресло? -- возразила я.
И тут… кресло просто вытолкнуло мое тело из себя, отшвырнуло так, будто я моль… я упала на диван. Миг – и он (не диван, конечно…) обнимал меня. А кресло, махнув на прощание подлокотниками, разложилось в какое-то странное подобие разобранного кубика и улетело. Навсегда.
Я заплакала, а он утешал меня. Он говорил, что, где бы сейчас ни было кресло, ему хорошо, что оно сделало все, что хотело, для меня, и теперь заботится о себе….
И я все поняла, и не стала больше обижаться и плакать.
Его сильная рука скользнула мне на плечо.
Мы летели навстречу свету.