Ирочку Василькову застрелили, когда она ехала в автобусе из городской больницы, где навещала своего друга Лешу, лежащего там с менингитом (впрочем, шел он уже на поправку, потому визиты уже разрешили). Вот сами видите, какие нынче времена настали. И в транспорте общественном не поезди. Раньше-то, при советской власти, - ну на ногу могли наступить там, тележкой проехаться, накричать, обругать, «поганой молодежью», будь тебе хоть 30, заклеймить, кошелек вытащить. И все, правда. А теперь вот хорошенькая, маленькая, совсем как птичка, девушка, лежит в гробу, на шее, воротничком прикрыт, пластырь, которым заклеили рану, чтобы не так в глаза бросалась, а вроде виноватых и нет. Распустили страну поганые демократы.

Нет, конечно, пробовали там выяснять как, да что, да почему, да кто бы это мог. Ну да разве сейчас сыщики такие, как раньше? Нету таких, вот и ездят кто ни попадя, убивают друг друга, чтоб им пусто было. И виноватых нет. Хотя, говорят, там и «джип» какой-то был черный, на таких все бандюги ездят, конечно, морды понаедали, в «Жигуль» не влезут с такими. И вроде в него целился кто-то, а не в Ирочку. Ну да конечно, о чем и говорить. Богатому, как известно, и черт детей колышет, а бедному… В общем, нет больше Ирочки, умницы-красавицы, а какой-то бандюга разгуливает дальше. Ну, видимо так суждено. Не нам решать, а Господу.

И вот лежит, стало быть, Ирочка в гробу. Красивая, очень красивая. Ее подруга Анжела даже сказала, что никогда еще Ирочка не была такой хорошенькой. Собрались все ее друзья, ее парень Всеволод, сильный, спортсмен, хорош, да только Ирочка вертела им, как хотела, такая вот она была девушка. Но они собирались пожениться, так что тут они были не совсем такими, как теперешняя молодежь, - да что там и говорить, нравы теперь совсем никудышные. Только я же об Ирочке. Вот. Леша тоже пришел, уж как он плакал, как убивался, все себя клял. А он, понятное дело, в чем был виноват? Ни в чем. Конечно, за здоровьем следить надо, а он, форсун несчастный, все без шапки ходил. Доходился, что в больницу положили. И езди к нему. Взрослый парень, а никакого соображения. Ну да ладно. Так вот, Ирочка. Подружка ее пришла лучшая, Анжела. Вертихвостка и тряпичница, а только все теперь девушки такие. Никаких мыслей о серьезном, лишь бы танцульки да юбки короткие. Стоит она, ревет ревмя, всю рожу соплями да краской измазала, смотреть страшно. Учитель, опять же, ихний. Из института, Василий Владимирович. Серьезный мужчина, но пьет втихую да в карты поигрывает. На какие это шиши, интересно. А еще интеллигент. Вон, и сейчас нос красный. А вот еще парниша… ох, батюшки, ну вообще, сразу видно без царя в голове. Патлы длинные, крашеные, как у барышни, личико бледное, губки бантиком, фу-ты ну-ты. На завод бы шел, красавчик расфуфыренный. А на Ирочку-то как смотрел… Будто это не Севка, а он с ней женихался. А все может быть, сами знаете, как это сейчас… Под кустом обвенчались, хоть с двумя мужьями, хоть с тремя, - и очень просто. Ну, и мать, ясное дело. Плачет, бедолага. А лучше надо было за дочерью смотреть, а то сначала отпускает невесть куда, а потом плачет, сначала отпускает, потом плачет. Тоже не дело.

Ну, и вот, значит. Стоят они, грустят. А Всеволоду, Севку ейному, -- видно, аж не терпится что-то сказать. Аж горит весь. Вот невеста его прямо тут, рученьки на груди сложив, лежит, а он горит. И к этому Леше все бочком-бочком. А тот стоит, ни жив, ни мертв, - ну видано ли, чтобы мужик так аж шатался весь? И все что-то шепчет про себя. «Это из-за меня, это из-за меня…» И – хоп! – подскакивает к нему Севка.

-- Да, -- говорит, -- из-за тебя это! Не свалился бы ты в эту сраную больницу, ничего бы и не было! Не убили б ее, ах ты такую твою мать через семь гробов в мертвый глаз.

И, главное, невеста его тут же лежит. Ну не срамота ли?

А Леша, сразу видать, обиделся. Это он, значит, чтобы его утешали, что не из-за него, говорил, а тут такое. «Из-за тебя». А что, всякий бы обиделся.

-- Ну, если хочешь знать, -- говорит, -- это и вовсе из-за тебя! Потому что она, Ирочка, царствие ей небесное, так мне и сказала. «Леша, - говорит, - ты уж извини, но я к тебе ненадолго, потому как мне надо еще с одним моим другом встретиться, а этот цербер мне жизни никакой не дает, так я ему сказала, чтоб до больницы проводил, да не ждал. Вот сейчас уйдет, я и поеду к тому…»

И Ирочка рядом. Лежит, улыбается, личико фатой прикрыто.

Ну, Всеволод тут слегка ослаб, конечно. Не знает, что и сказать. Но, видно, глаза кровью наливаются, сейчас, судя по всему, драка будет. Это на похоронах-то. Грех такой перед Боженькой.

Да тут этот крашеный влез. Вот уж все мозги в волосы ушли, видит же, что делается, а лезет. Уж не наркоман ли, неровен час, совсем же без соображения.

-- Да, -- заявляет, -- в тот день Ируся должна была приехать ко мне! Она всегда приезжала ко мне по вторникам! Потому как не могу врать над ее гробом, -- тут он руку Ирочкину облобызал, -- мы друг друга любили! И не понять вам, скотам, ползающим в грязи и собственной блевотине, что за чувство нас объединяло!

Тут и вовсе все замолчали. У Севки глаза навыкате, из ноздрей вот-вот пар повалит. Кулачищи сжал волосатые. Все, готов скандал. Будто свадьба им тут.

И, вот, как назло, позвали меня на кухню помогать. Я ж ихняя соседка, меня все в подъезде знают, я и кутью приготовить могу, и покойника в последний путь обрядить, обмыть, все, как надо, чтобы Боженька не прогневался на том свете, а за доброту мою воздал. А там, на кухне, все шипит, скворчит, не слышно, что говорят. Но, вроде, ихний учитель свои пять копеек вставил… Уж я и так, и эдак, и на остальных шипела, чтоб потише, -- нет, не слышно…

… -- Господа, -- грустно улыбнулся, протирая очки, Василий Владимирович. – Я предчувствую, что сейчас все смешается в доме Облонских, простите, Васильковых, поэтому считаю своим долгом внести некоторые разъяснения. Прошу меня извинить, молодой человек, не знаю Вашего имени, -- он обратился к крашеному и бледному, -- Ирина ехала к Вам, чтобы сообщить, что между Вами все кончено. Я знал о Вашей связи, в сущности, я даже мог ее как-то понять… но перед нашей свадьбой я настоял, чтобы все было закончено.

-- Свадьбой??? – проклекотал Всеволод.

-- Ну, да, -- повернулся к нему Василий Владимирович. – Понимаете, мы с Ириной встречаемся уже очень давно… но считали целесообразным хранить это в тайне. Просто однажды она зашла ко мне на кафедру… узнать мое мнение об одном стихотворении Пастернака… и там все и случилось. Но потом она забеременела, и мы…

Раздался ожидаемый грохот. Это мать Ирочки уронила икону, которую до этого прижимала к себе.

-- Ирочка была беременна??? – заикаясь, спросила она.
-- Ээ… да, знаете ли, -- поправляя галстук, ответил преподаватель. – Но мы собирались пожениться, даже нашли отдельную комнату… У меня, знаете ли, очень неприятная и сварливая жена…

Когда бабка Настасья, наконец-то, смогла вырваться назад в комнату, сжимая в руке поварешку, вытирая поспешно ладони о фартук, ее старческим глазам предстало невиданное доселе и уж точно не входящее в список угодных Боженьке вещей зрелище: гроб был опрокинут, тело Ирочки распласталось на полу, и все собравшиеся там ожесточенно пинали его, приговаривая:

-- Сука! Сука! Сука!