Андрюша был плохим, очень плохим мальчиком.
Он ковырял пальцем в носу и вилкой в манной каше, ломал игрушки,
подсматривал за девочками, хотя толком не представлял, что именно ему
хочется увидеть, однажды кинул стулом в воспитательницу в детском
садике, разбил мамину чашку, громко кричал в магазине игрушек, запускал
руку в штанишки, убегал, швырялся песком в других детей.
Асоциальный тип.
Мама всегда говорила ему: «Если ты будешь плохим мальчиком, тебя
заберет Бука!». Он верил и боялся, но продолжал быть плохим. Отец без
лишних слов порол его, Андрюша кричал, подбегала мама, вырывала из
суровых рук отца, он же еще ребенок – а шкодничает, как взрослый! – не
смей его бить! – господи, как вы мне все осточертели! – а Андрюша в это
время уже разрисовывал мамино свадебное платье губной помадой. Семья
была на грани развода, и во всем был виноват этот маленький паршивец.
И однажды он был СОВСЕМ плохим мальчиком, не слушался маму и опрокинул на себя кастрюлю с кипящим борщом. Ой-ей-ей.
Папа, хоть и сам испугался, но не растерялся, дал пощечину маме,
которая завизжала, как ненормальная, вызывал «Скорую» для обоих (от
пощечины мама упала и ударилась головой об угол стола) и отнес малыша
на руках в ванну, чтобы обернуть мокрым полотенцем. Сидел и боялся
развернуть, вдруг на мягкой вафельной ткани окажутся скользковатые
розовые лоскутки кожи. И еще боялся того, что малыш… молчал. И даже не
двигался. Хотя как ему, должно быть, было больно!
А он просто сразу потерял сознание от этой боли, от страха – что ж это
он такое совершил-то, что его ТАК наказали? – и теперь ему виделось
всякое во тьме.
Как будто лежит он, Андрюшка, у себя в кроватке, папа к этому времени
грохнул тарелкой с макаронами и жареной колбасой о стену, напялил шляпу
и ушел, а мама лежала на тахте и плакала, а он размышлял, что бы еще
такое придумать, – сломать последнюю гортензию ли, опрокинуть ли банку
с медом или описаться, – как вдруг. Из шкафа. Вылезла черная рука и
утащила его.
Разумеется, Андрюшка кричал и плакал, но никто его не слышал, так как
папа сидел в баре, напиваясь водкой, и подумывая, а не снять ли ему
шлюху на эту ночь, а мама рыдала, думая, не отравиться ли. Даже мысли о
сыне плохо помогали. И ни у кого не дрогнуло сердце, что, мол, погибает
родная кровинушка, рвет ее клыками и когтями жуткий черный монстр. Тем
более, что не верили они, взрослые, в монстров-то. У них были свои
монстры, с гладкими бесстрастными лицами, безглазые, холеные и
безупречные, у которых все получалось, которые могли сказать: «Вы
уволены» или, хуже, снисходительнее - «Боюсь, нам придется передать
этот проект другому человеку». А то, напротив, они смеялись и
показывали пальцами, трясли рыжими головами, краснозадо истерили, а ты
в этот момент стоял совершенно голый, на возвышении, посреди площади,
что твой св. Себастьян.
Или они толкали тебя, скаля зубы, ощупывая холодными скользкими глазами
по мягким местам, в пропасть, в воронку, утыканную острыми шипами,
будто кто-то хотел посадить там самую большую чертову репку, но
передумал и сделал жопу мира сего. А имена им были – Кредит, Обвал,
Дефолт, Кризис, Дедлайн, Сифилис, Токсикоз!
Или это были когда-то убитые и изнасилованные тобой девочки-близняшки, блондиночки такие милые. В крови и твоей сперме.
Или.
Но в монстров для малышей, монстров темных, клыкасто-когтистых, они не
верили. В тех, что вылезают из шкафа и таятся под кроватью, хватая за
кругленькие розовые пяточки. Тех, чей мрачный собрат утащил Андрюшку.
Впрочем, ни рвать, ни терзать монстр его не стал. Просто утащил во тьму
и все. Тащил, тащил, тащил, как будто шкаф удлиннялся по мере их
продвижения вперед. И, раз-два, – Андрюшку выкинуло на мягкий песок,
сзади захлопнулась тонкая фанерная дверца, и словно ничего и не было.
Спереди было море. Мягко-синее, шелковое, оно простиралось до края
Вселенной, омывало небо, и возвращалась с искорками звезд в мякоти волн
на желтый песок. Андрюша поднялся, аккуратно вытер пальчики о майку,
стряхнул с коленок песчинки, полюбовался морем, засунув палец в рот… и
оглянулся.
Бог ты мой, что ТАМ было!
Гремели, звенели качели и карусели, все ели вату, сахарную, мягкую,
пили воду сладкую, все попадали в тирах в цели, и птицы пели, и тени
давали ели. Качались домики из резины, кричали клоуны все призывно,
открыты были все магазины, где «Лего»-конструкторы, куклы, мячики, и
были счастливы девочки-мальчики, там можно было и жечь бензин, и на
скорости гнать на большой дрезине. Ни дать, ни взять, был то детский
рай, ори тут, бегай, круши, ломай, носись, как дятлов веселых стая,
засунь палец в нос – что там интересного? – смотри фильмы взрослые да
пой песни детские, тут не напугаешь тебя Бабаем, но мы-то, взрослые,
понимаем, – не все так просто бывает с раем…
Раскрыв ротик, Андрюша сначала тупо смотрел на всю эту красоту, затем
же, спохватившись, что чудо вдруг закончится и он вновь вернется в
скучную квартиру, где надо есть суп, а в супе лук, помчался к
гигантскому парку. Как он успел заметить, взрослых там было совсем
мало, и все они просто обслуживали детвору. Последняя же, пестрой
мешаниной заполнив аттракционы, аллеи и тропинки, получала
удовольствие. Стоит ли описывать, какой шум и гам может создать такая
толпа малышей, которую, тем более, никто не контролирует.
Вот что на самом деле было странным – ничто, видимо, не было тут
запрещено. Вот один малыш – первый допрыгал в мешке до финишной
ленточки и получил какой-то набор в качестве приза: ножницы, цветную
бумагу, пластилин, карандаши, альбом с белой, чуть шершавенькой, как
папкина щетина, бумагой. Так он взял эти ножницы, и побежал с ними,
побежал. Он же сейчас споткнется и…
А, впрочем, дело ли до этого Андрюше? Наругать его дома могут сколько
хочешь, а вот дать, наконец, свободу, как совсем взрослому!..
– Держи, малыш! – клоун с невообразимо размалеванной рожей, в нелепом
рыжем парике, в разноцветных огромных ботинках, улыбаясь, протягивал
ему мороженое. – Ты ведь любишь мороженое, правда?
От неожиданности Андрюша ляпнул правду.
– Ну… у меня от него горло начинает болеть.
– Да ладно тебе, одна маааленькая порция еще никому и никогда не вредила! – засмеялся его странный собеседник. – Держи давай.
И, почти всучив малышу вафельный рожок, он умчался на неизвестно откуда
взявшемся одноколесном велосипеде, то и дело нажимая на свой красный
нос, отчего тот смешно гудел.
Облизывая с удовольствием свое лакомство, – оно было особенно вкусным
оттого, что мама обычно запрещала его есть, – Андрюша направился к
первой же карусели, цепочной. Возле нее была толпа, но, как только он
подошел, оказалось, что других детей как будто и нет… Он выбрал самое
лучшее место, – там креслице было фиолетовое и со звездочкой! – и, как
только карусель завертелась, оказалось, что нет, все места заняты, дети
смеются, машут руками и опасно высовываются наружу.
И тут произошел эдакий казус. Андрюша тоже начал смеяться, махать
руками и опасно высовываться, да не удержался… и сам, к счастью, не
выпал, но уронил свое мороженое. Проводил его взглядом, распустил губы,
готовясь зареветь, как услышал очень чвяклое «Чпок!» и не удержался,
посмотрел, что же случилось.
Оказалось, что его мороженое упало на лысину флегматичного оператора
аттракциона, тот, удивленно проведя рукой по голове, мороженое
стряхнул, да сам же в него наступил, поскользнулся и упал. Над парком
взорвался фейерверк детского хохота. А тут еще запутался дядя в своем
комбинезоне, не мог встать, вертелся на четвереньках, плюхался снова на
пятую точку… Все умирали, а кое-кто, кажется, даже уписался.
Сходил с карусели Андрюша уже героем. Все видели, что это ОН уронил
мороженое, а дядька-то еле встал, хи-хи, пьяница, наверное, а у меня
папа тоже пьяница, а у меня нет, зато мой добрый становится, игрушки и
сладости покупает, если пьет, а мой зато маму не бьет, а все пьяницы
бьют мам… К нашему малышу подошла маленькая, на стрекозу похожая
девочка, с веснушками и растрепанными косичками. Когда-нибудь она
развилась бы в шикарную дерзкую красавицу, с белой кожей, длинными, как
дорога до Владивостока, ногами, пышным рыжим лобком, но сейчас это было
просто конопатое недоразумение в красном платьице. Однако рассматривала
она Андрюшу вполне женским оценивающим взглядом.
– Это ты уланил моложеное? – поинтересовалась она важно. – Смисно. А меня Катя зовут.
– Андрюша, – гордо представился герой, тут же оценив повышение своего социального статуса.
– Андлюса, – повторила девчушка. – Посли на качельках кататься!
«Андлюсе» стало немножко неловко – чего это девчонка к нему так
клеится? Но, оглядевшись, – никто на них не смотрит, а она красивая! –
взял потную ладошку в свою, и они побежали на «чертово колесо».
После трех аттракционов они стали уже лучшими друзьями, наперебой
болтали, бегали, ели мороженое, пирожные и сахарную вату, без счета и
оглядки, играли в мячик, догонялки, «Монополию», хихикая, воровали
яблоки, разбили стекло, помучили котенка, все появлялось неизвестно
откуда, и другие дети делали все то же.
А потом стали происходить странности.
Один мальчик с упоением ковырял в носу, и никто ему этого не запрещал.
А потом вдруг – раз! – и нос у него отвалился, и мальчик горько-горько
заплакал, и поднял окровавленный свой мелкий носишко, и стал пытаться
приделать его назад, но у него ничего не вышло. И он побежал искать
взрослых, чтобы те ему помогли, но все они вдруг куда-то исчезли, а
другие дети от него шарахались.
А еще один мальчик нашел спички. Он чиркал ими и подбрасывал, чтобы они
гасли, как маленькие звездочки. И случайно одна из них упала прямо ему
в волосы. И никто не понял, почему он так визжит, но всем стало смешно,
на их глазах дяденька фокусник только что дышал огнем, ну, а тут горят
волосы, забавно. И он бегал, маленький живой факел, поджигая траву,
пока не врезался в тугой полотняный бок цирка «шапито»…
А еще одна девочка все время убегала ото всех, ни с кем не хотела играть. И никто не заметил, как она куда-то пропала. Совсем.
Или вот мальчик – он не обращал внимания ни на аттракционы, ни на цирк,
ни на других детей, только бегал за клоунами, которые давали конфеты и
мороженое, сколько ни попроси. Даже уже какой-то другой маленький
мальчик крайне благоразумного вида сказал: «Столько сладкого вредно!»
Но тот не послушал и продолжал набивать живот лакомствами. И вдруг он
почувствовал у себя во рту что-то твердое, неприятно твердое. Мальчик
машинально сплюнул это в зеленую шелковистую траву, – молочный зуб.
Малыш только собирался бежать за клоунами с мороженым дальше, как
оказалось, что еще один зуб хочет покинуть свое гнездышко в десне. А
потом еще, и еще… Бедный мальчик не успевал сплевывать их, они уже
росли в три ряда, хрустели друг о друга, как рисовые хлопья… А девочка,
которая с ним гуляла, закричала: «Фу, противно!» и убежала.
А где же в это время были Андрюша и Катя? Они продолжали забавляться,
как могли, замечали все, что происходило вокруг, но были беспечны,
забывая о том, что это может случиться со ВСЕМИ Плохими Детьми.
Устали играть. Ушли в кустики, сели на лавочку, примолкли.
– А ты когда-нибудь целовался по-настоясему? – жарким шепотом спросила Катя, и Андрюша почему-то струхнул.
– Это как?
– Не целовался… – разочарованно сказала девочка. – Ну, как зених с невестой. Хочес, я тебя научу?
– Ага… – неуверенно сказал Андрюша, и Катя тут же приникла своими
теплыми мягкими губками к нему. Малыш не мог сказать, нравится ему это
или нет, но было приятно, что он уже совсем большой, и целуется с
девочкой, а еще низом живота тянуло во тьму спальни, где стонали папа и
мама, лежа в темноте.
И Катя это словно почувствовала, и неожиданно и бесстыдно спустила трусики.
– А потлогай меня тут… А потом я тебе тозе потлогаю…
Андрюша, возможно бы, так и сделал, но неожиданно из кустов вырывались
две руки в длинных черных перчатках, схватили его бойкую подружку,
небритое лицо, обдав их запахом спирта, нависло, словно солнце,
напугало мятой шляпой.
– Я тебя потрогаю, – захихикало оно и утащило вопящую Катю за собой.
Андрюша замер, безумно боясь, чтобы лицо не вернулось за ним, но все
было тихо.
Он догадался, что это был Плохой Дядя. Из парка надо бежать, бежать,
как можно быстрее, потому что… как это он не заметил? Тут становилось
все хуже и хуже, какая-то черная мгла собиралась над ними, все громче
становились крики детей, порезавшихся, сломавших руки или ноги, кто-то
потерял все пальчики на руке, у кого-то отвалилась пися, выбитые
палками глаза, обоженная кожа, Дяди в Белых Халатах с огромными
шприцами, Нищие с Сумками, Темные человеки заполонили парк, гонялись за
детьми, сами собой летали над полянами Глаза, которые всегда смотрят
из-под кровати, руки тянулись из земли, бряцали скелеты костями… И за
Андрюшей, мерзко ухмыляясь клыкастой пастью, набитой кишками Плохих
Детей, шел Его монстр, черный и страшный.
Андрюша заплакал и побежал, побежал, побежал. Но земля под его ногами
треснула, и он полетел в самый ад, прямо в кипящую лаву, он упал туда,
это было невыносимо больно, а когда вынырнул, ужасные маленькие
демонята хохотали над ним и показывали пальцем, приговаривая:
«Посмотрите на шкварку! Посмотрите на эту жареную колбаску!»
Первым, что услышал Андрюша, когда пришел в себя, был негромкий серьезный голос врача. Очевидно, тот говорил с его родителями.
– Думаю, его состояние больше не вызывает опасений, – рассказывал он, –
но, боюсь, потребуется пересадка кожи, и не одна… Такое чувство, что он
попал под дождь из кипящего свинца!
– Это был всего лишь борщ! – всхлипнула слабо мама, и папа похлопал ее по спине.
– Ну, так или иначе, если этим не заняться сейчас же, то мальчик навсегда останется обезображенным.
Андрюша не стал слушать дальше. Мокрые прохладные повязки были
прекрасны и приятны, как мамины руки. Попытки же повернуть голову
вызывали сильную боль, однако он с этим справился и увидел своего
соседа по палате. Тот также повернул голову и посмотрел на малыша.
Он был старше на пару лет, его лицо покрывали какие-то струпья,
маленькие заплывшие глазки были злобными. Плюс ко всему у него была
«заячья губа». Это было… совсем как те демонята.
Андрюша попытался что-то сказать или позвать маму, но не смог. Зато его сосед разлепил губы и кое-как проскрежетал:
– Шкварка, ха ха ха!
И, несмотря на свой слабенький четырехлетний умишко, Андрюша понял. Он понял, какое будущее его ожидает.
***
Дети! Будьте Хорошими!
|
